[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

и полтора центнера инженерного мяса неслись вниз по спирали, набирая скорость, которую правое колено категорически не одобряло, но которую таймер в голове категорически требовал.

Десять минут. Минус одна на дорогу. Минус одна на генератор. Минус одна на обратный путь. Арифметика, от которой хотелось пересчитать.

Дюк грохотал позади, и его широкие плечи скрежетали по стенам узкого пролёта. Фид летел через три ступеньки, лёгкий «Спринт» едва касался металла. Джин бежал бесшумно, как всегда, и в темноте его присутствие выдавалось только плеском воды, когда она начала появляться на нижних ступенях, сначала тонкой плёнкой, потом лужами, потом сплошным слоем, поднимавшимся с каждым пролётом.

Последняя ступенька. Прыжок.

Громкий всплеск. Ледяная вода обхватила «Трактор» по пояс, и холод пробился сквозь синтетическую кожу аватара мгновенно, резко, до судороги в тех мышцах, которые ещё умели сокращаться.

Джину вода добралась до груди, и сингапурец приподнял пистолет-пулемёт над головой, держа его на вытянутых руках, как держат ребёнка при переходе вброд. Разница в росте у них была значительная.

Вонь ударила в лицо. Озон, гнилая вода, плесень, и под всем этим тяжёлый химический фон промышленных стоков, от которого перехватывало горло и слезились глаза.

Лучи фонарей прорезали затхлую темноту подвала, выхватывая ржавые остовы старых насосов, обрывки кабелей, свисающих с потолка, как мёртвые лианы, и стены, покрытые бурым налётом и чёрными побегами грибницы, которая и здесь нашла себе дорогу, пролезла в каждую щель, в каждый стык, как пролезает вода в трюм тонущего корабля.

Времени на стелс не осталось. Мы побежали прямо через воду, поднимая фонтаны грязных брызг, и плеск загрохотал по подвалу оглушительным эхом, от которого с потолка посыпалась ржавая крошка.

Мелкие бледные твари, похожие на тех миног из коллектора, только мельче, шарахнулись в стороны от наших фонарей, юркнув за трубы и под обломки оборудования.

Одна, крупнее остальных, вцепилась в ботинок Дюка, обвив бледным телом лодыжку. Здоровяк поднял ногу, схватил миногу за голову и просто раздавил как помидор, после чего швырнул в сторону, и та отлетела в темноту, шлёпнувшись о стену с мокрым звуком.

Генераторная. Луч моего фонаря нашёл дверной проём, разбухший от влаги, с оторванной дверью, которая плавала в воде рядом, как маленький плот. За проходом виднелась ступенчатая лестница наверх. Мы поднялись по ней, на в комнату куда не добралась вода, но влага от неё наводила на нехорошие мысли. Лучи четырёх фонарей скрестились на главном распределительном щите у дальней стены.

Огромный металлический рубильник, рассчитанный на промышленные токи, стоял мёртвый, тёмный, заросший.

Чёрная грибница Улья облепила щит сплошным слоем, толстым, влажно блестящим, пульсирующим слабым багровым светом, который мерцал в глубине мицелия, как угли в прогоревшем костре. Толстые жгуты мицелия оплетали контакты, вросли в пластиковый кожух, проникли в щели между клеммами и корпусом, и вся конструкция выглядела так, будто рубильник пытался сожрать живой организм и подавился.

Грибница питалась остатками электричества. Ева сказала бы что-нибудь про паразитный симбиоз, но она молчала, потому что здесь, на минус-первом, сигнал нейрочипа слабел, и ИИ экономила ресурс.

Ножи? Долго. Минута на зачистку мицелия, минута, которой у нас не было.

Я подошёл вплотную к щиту. Активировал «Живой Домкрат».

Гидравлика «Трактора» взвыла, поясничные сервоприводы загудели на нижнем регистре, и мышцы инженерного аватара напряглись, вздувшись под бронепластинами. Стальные пальцы вошли под слой живого мицелия, впились в зазор между грибницей и металлом щита, и я почувствовал, как тёплая, влажная масса сжалась вокруг моих пальцев, пульсируя, выделяя кислую слизь, которая зашипела на суставах «Трактора», оставляя белёсые следы на синтетической коже.

Надо рвать.

Мицелий сопротивлялся. Толстые жгуты натянулись, как канаты, и по их поверхности побежала рябь пульсаций, быстрая, тревожная, совсем другая, чем ленивое мерцание спящей грибницы.

Где-то глубоко в корневой сети сигнал ушёл наверх, к Пастырю, к тому, кто контролировал каждый отросток мицелия на этой мёртвой базе. Мне было уже плевать. Пусть знает.

Я рванул.

Омерзительный, мокрый, рвущийся звук заполнил генераторную. Грибница отошла от щита целым пластом, вместе с куском пластикового кожуха, и чёрная масса повисла на моих пальцах, подёргиваясь, роняя капли кислой слизи на бетонный пол. Я стряхнул дрянь с ладоней, и куски мицелия шлёпнулись как мокрые тряпки.

Голый металлический рычаг рубильника торчал из щита, в потёках слизи, с рифлёной рукояткой, на которой виднелась красная маркировка «ВКЛ» и стрелка вниз. Простой, надёжный, спроектированный людьми, которые верили, что в конце концов всё всегда сводится к рычагу и руке, которая его дёрнет.

Я ухватился за рычаг. Дёрнул вниз.

Тяжёлый лязг фиксирующего механизма прокатился по генераторной, и на мгновение показалось, что ничего не произошло, что рубильник мёртв, что генератор сгорел за недели простоя, что проводку замкнуло, что…

Гул.

Глубокий, утробный, нарастающий гул оживающих трансформаторов заполнил подвал, поднимаясь от пола к потолку, вибрируя в стенах, в воде, в костях «Трактора».

Электричество побежало по кабелям, и я чувствовал, как вибрация нарастает, переходя от гудения к ровному, мощному рокоту, от которого вода пошла мелкой рябью.

Свет вспыхнул.

Мощные промышленные люминесцентные лампы под потолком затрещали, мигнули, вспыхнули ослепительным белым залпом. Подвал, который секунду назад существовал только в жёлтых конусах фонарей, обрушился на нас целиком, во всей своей ржавой, затопленной, заросшей грибницей красе.

Лампы горели на лестничной клетке. Лампы горели в коридорах. Лампы горели наверху, в бункере, и я знал это, потому что сквозь потолок донёсся приглушённый, но отчётливый крик, и в этом крике было столько облегчения, сколько вмещает человеческое горло, когда из темноты возвращается свет.

База запитана. Лифт активен.

И в ту же секунду сверху, сквозь толщу бетона, обрушился грохот.

Не удар. Катастрофа. Потолок генераторной вздрогнул, с него посыпались куски штукатурки, и по бетонной плите перекрытия побежала трещина, длинная, кривая, зловещая.

Голос Сашки ворвался в эфир, громкий, срывающийся, перекрикивающий визг металла, и рация хрипела и захлёбывалась статикой:

— Он проломил внешнюю створку! Мы уходим в транспортный ангар к лифту!

— Наверх! — заорал я. — Выдвигаемся на перехват!

Мы рванули обратно. Через воду, через темноту, которой уже не было, потому что аварийные лампы горели, и в их мертвенном красном свете подвал оказался ещё страшнее, чем в темноте, но бояться было некогда.

Ступени лестницы загрохотали под восемью ботинками, и мы летели вверх, перепрыгивая через две, через три ступеньки, и Фид обогнал меня на первом же пролёте, потому что «Спринт» на лестнице работал быстрее любого лифта.

Нулевой уровень. Боковые двери транспортного ангара, металлические, с облупленной жёлтой маркировкой «ГРУЗОВАЯ ЗОНА», распахнулись от удара плеча Дюка. Здоровяк вышиб обе створки